Библиотека школьника

твой помощник в обучении




В ржи сокращенно - Григорий Косынка

Это было просто до мелочей: и я, и заспанный утро, и седой степь Я помню свою только утро: заплаканный в росах, молодой и немного сконфуженный солнцем смутное купалось в стержне.
- Ну, ну уж целоваться лезет!
Говорю это к солнцу, потому что оно бесцеремонно играет волосами на моей ноге, любовно осматривает забрьохану штанину на брюках и смеется надо мной крылышками пчел «Дизик, дизик»
- Дизик? е
Григорий Косынка для меня слово, потому что оно напоминает мне о действительности - раз, а второе-в нашей революционной терминологии это дезертир, а я, товарищи, именно к ним и принадлежал!
Есть: «Когда, - думаю, - солнце начинает искать дезертиров - в село не пойду, опасно (таков наш обычай Остросюжетная), а просто левадами, благо еще воскресенье сегодня - спят, во ржи».
Так и постановил: луга манят меня предательски вербами, огороды пахнут полынью, мятой, но мой верный товарищ - ржи.
Лягу в долине тлеет под солнцем Гордина могила, а передо мной столбовая дорога, Гнилище, Чорносливка, далее.
- В ржи! N
Одкрасувались - наливаются, через неделю-Друть - копы, а сейчас догорают, у меня начали звонить косы, серпы, а тяжелый колос склонялся к земле, но в эту минуту старый аист важно прошел трав ной к болоту, поклонился на все четыре стороны, поймал неосторожную лягушку и под глухой шум спугнул на Ставище дикую уткучку...
- Вот глупая лягушка, правда?
Это мое слово к японскому отрезаны, но после этого я решительно встаю, подкатывает штанины и смеюсь до ног, а они у меня крепкие, ровные, сильные (волосами обросли, а мне баба говорила: то - сила); загл крышка в стержень: там же ко мне улыбаются серые, красивые глаза, растрепанный чуб горит на солнце и выглядывает еще детское лицо Корнея Дизик.
Показываю ему кулак и ловлю зрением следует аиста.
- Надо двинутся! ?
Но помню, что когда в селе увидит солдат зеленую рубашку, спокойно прицеливается из ружья, как в сухую вербу, и восклицает, стреляя из страха: «Стой, ни с место!»
Правда, это бывает очень редко, потому что мы, дезертиры, - народ боевой, а ходим осторожно, особенно по вечерам; засинело - село наше, а утро - ржи обходим Решил не завтракать: разве нельзя богослужения хотя крошки в рот брать?!
копья сена пидсмикав, подвел ногами (пусть следует затреться), внимательно осмотрел свою «японочка» - сунул за пояс брюк, картуз - на глаза, а тропой аиста - в ржи.
Не пошел, а поплыл Потому что мне не привык к однообразному ритму хлебов, и степь для меня знаком, как и моя «японочка»: волнуется утрам, звонит волнами в обеды, а по вечерам, когда догорают ржи, ложится есть спатьать.
Иду знакомыми тропами: широкий Раздел встретит меня пшеницей, Темник поздравит ржи, а у гордыни могилы - крайкована синими ленами плахта из овса, ячменя и пьяных греч.
Все так просто, ясно и вдруг:
- Что курит степной путь?
Ложусь «Японка» косо смотрит на дорогу, мои нервы принимают песни поля и, кажется, начинают подпевать сами; где-то над ухом бьется крыльями шмель, гудит, розсотуе нервы, и мне до боли хочется п поймать его и задавитьь...
Еще пристальнее вглядываюсь на закуренную дорогу, «кавалерия, кавалерия», проносится искрой мнение, гаснет на синем льна и твердо решает: «Убить двух, трех, а тогда что будет застрелится».
Но невольно кладу за межу голову, засовываю босые ноги в рожь, исправляюсь телом и жду; мои нервы уже не поют, а только звонят тихо: «Дзинь, ддзинь!»
Думаю: «Копыт горит под солнцем - богатый идет»
По пивгоней от меня, останавливая рысью седых коня, проехал гнилищанський богач Дзюба, и рожь передало его громкую, чуть чваньковиту разговор:
- Ого-го, брат! .
А второй на телеге:
- Комиссарами хотят быть.
Комиссарами? »
Серая полоса песка, белый копыт коня, а за ними мое непреодолимое желание выстрелить, но помню приказ атамана Острого: \"Не влезай и не стреляй» Смотрю на жилистый тысячелистник под меже, где лапками заплел луталась и барахтается в медовнику пчела, улыбаюсь и лезу в густой лен.
Пусть будет и таких.
Дзинь, Дзюба, дзиньЦе звонит степь на обед; меня от голода начинает сосать под ложечкой, и я, чтобы успокоить его, невольно думаю о Дзюбу:
«Наверное, хорошо позавтракал? »
Передо мной проходит ржи тень расстрелянного на огороде Дзюбы коммуниста Матфея Киянчука, и мне чего-то до боли делается грустно:

«Дзинь
Я на бочке сижу
Под бочкой утка
Мой муж - большовик
А я - гайдамачка!»

И подмигнет! .
О комиссаров я не думаю, Острый может отвести ночью и меня купаться к стержню Подходит Ульяна.
Степная дичка - воспалена, зажаренная, а глаза - два жучки Воду носила.
- Здарстуй! .
- Здоровая любой, Ульяна! ки губы как-то по-детски задрожали, на колосок покатилась незаметно слеза Синие глаза спрашивали менмене:
«Разве ты, корпией, забыл ясли круг черного вола Звездная? ?
Я протянул руку, но не знал, с чего начать разговор, и как-то глупо спросил:
- Тебя, Ульяна, теперь и не поздний И тихо упало на дорогу ее слово:
- Изменилась.
А дальше я просто не помню, что произошло: она занялась, рванулась ко мне и глухо крикнула:
- Какие враги мы Нет, корпией, нам не так надо! .
Я опьянел не знаю, что спрашивал у нее и говорила она мне, а только помню, как буйно заволновались ржи, задрожал от радости лен и горячий ветер пришелся грудью к земле.
Колоски слушали:
- Ты все еще такой славный, Корней Хочешь целовать? !
И гладила рукой мой волосы, а его расчесывали уже второй год дожди, снега и дикое волчье Остросюжетная жизнь Она смеялась:
- Разве ты не знаешь моего Дзюбы? !
Я положил голову на ее колени и слушал, потому что это была утеряна во ржи моя судьба:
- У меня так, словно песню кто списал: «Только и должна была иметь три сына и три дочери» Я боялся слез и пьяно спрашивал Ульяну:
- Правда, теперь наливаются ржи? ?
- Эх, Корней! !
Я видел тонких делениях Ульяны хорошо вышитую мережку, на пазухе - кленовые листья, и все кругом было пьяное, а красный платок занялась и горела степью от края до края!
- Улясю Теперь мне ничего не страшно! .
шептал колоски, а она стыдливо пидсмикала хвартух, бросала мне абрикосов и робко, с тихой печалью напоминала:
- Пойду к матери, это он поехал в волости заложником, а то никуда не пускает Барю Ульяну и в двадцатый раз, а может раз, спрашиваю кленовые листья:
- До сих пор любишь? .
- Ой, бесстыдник, хотя бы не спрашивал: «Любишь?» - Передразнила и добавила: - Проглоти абрикосов, а затем попрощаемся - Тихо поцеловала, рванула льна горсть, и глаза были синие-синие, как лен, а платок лозунги - Прощай, Корниію!
Далее по старинке повела бровью, моргнула и засмеялась.
- Наливаются ржи Больше не надо, прощай! .
Дзинь.
Колокола, степе! »
Можно Так, берись лапками за штаны, далее глупая, падаешь? ?
Пьяные ржи, расступитесь! ?
Ой, что ведь то и за ворон.
И горит передо мной все еще Гордина могила под солнцем, красный платок Ульяны и я - когда вспоминаю свое Остросюжетная жизни.
Спрашиваете о Матвее Киянчука? !

предлагаем другие произведения Григория Косынки:

  • Фавст

  • категория: сжатые переводы / краткий пересказ - краткое содержание произведений Григория Косынки / В ржи сокращениюо