Библиотека школьника

твой помощник в обучении




Фавст сокращенно - Григорий Косынка

Когда догорятиме в веках последняя звезда - гореть моя мысль и страдания, а на черной полосе неба кровавыми буквами вспыхнут пророческие слова Франко:
«Народ мой, замученный, разбитый, Как паралитик тот на распутье Человеческим презрением, будто струпом, покрытый!»
В имени твоем, Фавсте из Подолья, я пишу эти строки Пусть последующие поколения вспомнят твое имя большое, пусть на колени станут перед страданиями твоими.
Дорогой мне, до боли родной Фавсте Ты не знаешь, разумеется, таких слов страшных, как «Народная трагедия» - чужие и непонятные тебе слова эти Ты - к примитиву простой Ведь перед своей смертью - корот ткою и страшной - ты сумел только нарисовать в камере ч 12 гробик с крестиком и выцарапать под тем гробом ногтем на стене свое имя и фамилию: «Прокоп Клевер» Вот и всі все.
Тогда именно Рождественские ночи клепал мороз, когда в нашу камеру перевели из тюремной «секретки» Клевер: с лица был седой, похожий на Фауста, который привыкли видеть в спектаклях оперов театров.
Губы Клевера вспухли, он ловил и глотал теплое и тяжелый воздух камеры, а сам делал дрожащими руками какие-то странные движения, будто собирался шугнуты в какую-то бездну.
Махлаюватий деревенщина, он подозрительно осматривал всех присутствующих, ко всем ласково улыбался, шептал что-то, а потом неожиданно сел на краешек нар и громко, под хохот присутствующих заявил:
- Смотри, вот история И здесь есть.
Камера, повторяю, встретила слова Клевера смехом: впервые, решили все пришлось человеку познакомиться с тюрьмой.
Офицер Кленцов, что любил запугивать таких новичков, внимательно осмотрел Клевер со всех сторон, иронически скривил рот и строго, пытливо обратился к Клевера:
- Бандит?.
Клевер молчал Тогда офицер, не сдерживая больше смеха, сказал всем присутствующим в камере:
- Фауста привели Посидим больше - Гете увидим А все-таки, парнишка, за ка-кие грехи тебя в нашу камеру пригнали, а?
Клевер не спешил отвечать, он поднял усталые глаза на сгорбленного Кленцова, на всех и неожиданно спросил офицера с ноткой злобы:
- Разве тебе не все равно?
Из угла, недалеко окна, раздался хриплый бас:
- Правильно Молодец, Фавст Так и надо одказуваты Он же тебя не спрашивает, чего ты погоны потерял? .
Кленцов язвительно огрызнулся, но его никто не поддержал Правда, всем нравится было новую фамилию, которую дал клевер Кленцов.
По камере бегал в валенках неизвестный Фауста человек, по происхождению и произношения, видно, поляк, и все ругал свои зубы, сплевывая неоднократно редкую слюну изо рта.
Когда господин Яцькивський - так звали его - остановился напротив Фауста и попросил свернуть ему сигарету, то Фавст искренне начал ему раяты:
- Что, зубы? .
Яцькивський обиделся:
- Цо? .
Но Клевер не видел, казалось, ничего обидного: совет был как совет Ему даже стало немного смешно, что такой плюгавый господин в валенках, а смотри - нахохлился, рассердился и носится по к. эре из угла в углок.
Пожав плечами, Клевер невольно засмотрелся на этого гордо г.
А надо знать, что господин Яцькивський был со своим гонором за удовольствие для всей камеры: конфедератка, австрийская шинель с белыми орлами, напыщенные усы, а уже чести того, то только въедливый Кленцов мог е ого сбить, шутя:
- У господина Яцькивського, - сказал он серьезно, - вошь тоже даром не лезет Почему, спросите? .
Яцькивський, разумеется, яростно ругался на такие слова, но разве можно остановить Кленцова?
- господин Яцькивський, - не обращая на брань, говорил Кленцов, - всего тоскует и тоскует по блестящим прошлым Степана Батория А по вшей, я собственными ушами слышал, как он спрашивал одну бльондинку в с которого воеводства, сударыня? едеру?..
Это, повторяю, было, между прочим, бытовая мелочь, не стоит серьезного внимания, потому что спорили мы изо дня в день раз пять-шесть, когда говорили на такие острые темы Я записываю эту вещицу том, чтобы когда-нибудь н нарисовать образ Кленцова как носителя великодержавного шовинизму.
Фауст рассказывал свои сны о Подолье, а мы толковали их.
В глухих коридорах свистят стражи, гремят ключами, а прославленный на всю тюрьму Сторожук благословляет матом Христа и нас всех Заспанная камера встает, бросает жужмом постель по углам и, прокашлюючис сь, становится по-военному в два ряда, был такой обычай - висотаты с арестанта дух протеста, свести его хотя к образу Конончук, давно уже потерял образ человеческикий.
Несколько слов о Конончук.
Это - темное и убогое село, деревня, подписывает себе акты обвинения тремя крестовины тиками, а уже позже, в тюрьме, падает наземь на колени, когда увидит крышку хлеба вши на таком Конончук такая велик ка и плодотворная, что кажется иногда, будто его тело умышленно засеяно отрубями - вшами, тело, похоже на рябое мыло истечении вранишш поверка - всегда короткая и слишком деловая, - Конончук садится, как каж е Кленцов, «читать газету»: «бльондинкы» впились ему в тело, и надо долго слоистых Конончук свои кости толстой, мужицкой рубашкой, чтобы заставить тех «бльондинок» падать и сыпаться на помесьіст...
Отруби сыплются - такая вши! апкы, кладет ее на помост и дико бьет ботинком...
- Так ее надо! .
- Эх, Конончук, Конончук! н рядомучик?
После такой реплики, а главное - такого бесцеремонного и резкого вопросы со стороны Фауста к Кленцова у меня большое сомнение, что Фавст - незрячий гречкосей Кто он такой?
Мотив этот разработать.
Кленцов польском языке (он сидел в польских тюрьмах, где дают с патроната белый хлеб, изредка масло, кофе, а книг - профессорская, мол, библиотека) гнет матом и пристально, с ненавистью и подозрением ю смотрит в глаза Фавстов.
- Жаль-жаль, - говорит Кленцов, - что тебя не посадили к блатным Жаль, там бы сразу бандитский дух вивиявся.
Фавст искренне смеется.
- Что мне блатные, - говорит он, - ведь там везде - мы, а не вы Офицера встретить, да еще и офицера по Лейбик - второй табак, Кленцов Действительно, как они, варвары, держат вас девственно пятый месяц? согласитесь, некультурно, ано, ая...
Кто такой Фавст? .
На этом месте между Фауста и Кленцовим, как пишут некоторые галичане, всегда начинается ругань, но сегодня обошлись оба без нее; правда, Кленцов успел все-таки огрызнуться:
- Пять месяцев, господин Фауст, еще не трепка, а тьи тьи определенно пойдешь в земельный комитет спасать самостийную.
- сволочи ты! скамьи поступала очередная визитация тюремного начальства - поверка по-старому и по-новому.
Еще далеко до камеры было слышать звон шпор - дзинь, дзинь Блестящие кавалерийские шпоры носил, как было известно нам, начальник корпуса № 6 - прыщеватый, сине-гнедой какой-то на виду, цинично наглый - Бейзер (евреи-заключенные дали ему прозвище - Злой Собака), он всегда, когда только посещал нашу камеру, смотрел в первую черри на скудное Конончукове лохмотья - кривил с отвращением лицо так, будто в др. увидел гнездо гадов, а не постель Конончуковову.
сплевывал на пол, хотя нам по инструкции категорически было запрещено плевать на пол Бейзер переводил свои сухие, зеленоватые глаза, похожие немного на бараньи на Фауста - он неоднократно делал Фавст вые какой-то вопрос, не было дня, чтобы он миновал его в ряду, не поспитавши:
- В чем обвиняют тебя?.
Мы все с большим напряжением ждали этот ответ: интересно, за какую вину посадили этого таинственного Фауста? в с себя - не было никакого сомнения - наивного провинциала из Подольялля.
смотрели - вместе с Бейзер - в серые, гранитные Фауста глаза - там глубоко-глубоко спрятано было ненависть и пренебрежение не только к Бейзер, а ко всем нам; ненависть иногда искрами выигрывала на чел ловичках, - тогда у Фауста дрожали от негодования руки, но он всегда умел сдерживать свои чувства - он спокойно, даже слишком спокойно, отвечал вопрос:
- За что? .
Такой ответ нервничала Бейзер, - он не мог сдержать своего гнева, он выдергивал из черной - офицерского сукна - шинели руку и, топая ногой, размахивал той рукой, словно пытался на всю силу в ударить Фауста в лице...
- Бандит, бога твою мать, а? .
Мы, арестанты, больше всего боялись этой минуты бешенства: мы были глубоко убеждены, что Фавст, хотя и истощен до предела, ответил бы на удар, более того, он готов был перекусить горло.
Фавст молчал Он только скалил свои здоровые, белые и ровные зубы, а злоба, резко подчеркнута на его мужицком лице, убывала на сухие, когда сочные иубы - застывала там, казалось, вместе с сли иною.
Он глотал ее, криво улыбался, а сам смотрел на пол Бейзер оставил на минуту Фавсга, он строго, пытливо, будто действительно от него так много зависимые были мы, осматривал каждого Кленцов, радуясь, в очевидно, что Фауста была такая «баня», рассмеялся, но Бейзер заметил такую ??неожиданную радостьть:
- Эй, ты как тебя? .
Кленцов выровнялся и, стиснув зубы на обидное «ты», сказал со зла:
- Арестант - тоже человек Да.
- Сутки карцера, - глухо приказал Бейзер, и Кленцова без курева и без хлеба повели куда-то камеры А Бейзер опять повернулся лицом к Фауста:
- Где твоя пара? .
- Третья.
Начальник корпуса пристально осмотрел со всех сторон Фавстове кровать, сумку, полотенце, вышитого ключом журавлиным Уже хотел трогаться с камеры, как вдруг уклякнув и читал выцарапана: «Прокоп Клевер», а вни изу - «Христос Воскресе, Галалю...»
- «Христос Воскресе» - тоже твое?
- У меня Он не воскреснет Чего тебе надо? .
- Трое суток карцера без хлеба, кровать привинтить - Бейзер бешенство.
- Кто бросил окурок? .
- Слушаюсь.

Страницы: [1]2

предлагаем другие произведения Григория Косынки:

  • В ржи


  • категория: сжатые переводы / краткий пересказ - краткое содержание произведений Григория Косынки / Фавст сокращениюо